Ингушская литература как литература умолчания — Билан Дзугаев

Ингушская литература – это литература умолчания. Это справедливо, по крайней мере, по отношению к прозе. Вся ингушская литература – это литература слепых пятен. Потому что нам было дозволено писать ровно отсюда и до сюда. Две-три темы. Выигрышной была только одна тема: как здорово и с какой радостью ингуши воевали за красных против белых. Об этом писали в двадцатые, когда еще верили, и память была свежа. В тридцатые, когда уже было понятно, что всех обманули и от советов добра не жди. В пятидесятые, потому что в сороковые было как-то не до этого, а о том, что народ чуть не исчез с карты, писать было нельзя. В шестидесятые, семидесятые, и так до самого развала. Внутренняя хронология ингушских произведений упиралась в гражданскую войну как в стену. Дальше была пустота. При том, что в исторической памяти ингушей гражданская война была отодвинута даже не на второй, а на десятый план, в связи с массой событий, произошедшей за ней. Более того, если бы ингушский народ вел бы свое летоисчисление, он вел бы его от депортации, ведь для ингушей это было событие эпического, грандиозного, я бы даже сказал, апокалипсического масштаба. Что нам какая-то Гражданская война, она уже о временах доисторических, когда мы были юны и наивны, а святые ходили по земле.
Однако ж, сами эти слепые пятна, сами эти границы фактически красноречивей, чем любая литература. Неестественный характер молчания ингушской литературы указует на то, насколько жесткие условия ей были навязаны, и насколько серьезные, глубокие и по сути переворачивающие картину мира для ингушей события произошли в ингушской истории, если даже о них нельзя было упоминать, не то, что давать какие-то оценки.

При этом, нельзя сказать, что ингушские авторы не пытались выйти за рамки дискурса. Например, Багаудин Зязиков в «Девять дней из жизни героя» хоть и помещает сюжет в рамки гражданской войны, но по сути, пишет о человеке в первую очередь, о менталитете ингуша. Об образцовом мужестве, когда Мандре не стреляет в солдата, зная, что тот вражеский солдат, только потому, что враг был одет в женскую одежду. Впрочем, Зязиков не сильно отступил от установленных границ. Не говоря уже о других, в связи с чем, удивительно само существование таких произведений как «Золотые столбы» Саида Чахкиева и «Из тьмы веков» Идриса Базоркина. Вот это уж точно – выход за рамки. И если говорить о «Золотых столбах», то это был первый и единственный в глубокие советские годы шаг ингушского писателя по направлению к запретной зоне. Первая попытка отодвинуть стену. Тут действительно: один в поле воин. И хотя Чахкиев не легимитизировал тему депортации в ингушской литературе, не сделал ее дозволенной, он ее озвучил. И пусть даже посыл книги был в общем-то робким: «мы же в вас верили, а вы с нами так поступили, мы думали коммунисты установят тут золотые столбы, а они положили рельсы из наших костей», все равно, для нас само ее существование бесценно, ведь она заложила тот фундамент, на котором мы сегодня может строить все тексты о депортации. И этот фундамент тем ценней, чем он ближе хронологически к тем событиям. Ведь чем дальше, тем сложнее нам будет реконструировать произошедшее. Эта сложность вызвана еще и тем, что у ингушей впервые за двести-триста лет происходят мощные тектонические сдвиги в сознании и образе жизни. То есть, если ингуш образца 50-х годов или скажем 90-х не сильно отличается по характеру и складу ума от ингуша XVIII века, потому что все эти ингуши принадлежали сельской общинной культуре, то наше время –время глобальных изменений. Ингушские села становятся городами, а городские ингуши – это уже действительно новый тип ингушей. И если раньше их было ничтожное меньшинство, то следующее городское поколение будет уже лицом нашего народа. И тогда изменится сам психотип галгаев. В хорошую ли сторону или плохую – история покажет. Поэтому, нам будет сложно реконструировать сознание наших предков в своей прозе, ведь мы уже будем реально другими людьми.
Что касается романа-эпопеи Базоркина, то нельзя отрицать, что Базоркин фактически нанес ингушей на литературную карту мира. Базоркин написал идеологически правильный советский роман, но при этом, он отошел от традиционной темы, и сделал это на высоком уровне. И сегодня у нас есть произведение, через которое мы можем увидеть жизнь своих предков, услышать их голоса, при этом, позволяя себе, не замечать идеологических пробросов. Честно говоря, не будучи ни поклонником, ни почитателем Базоркина, я не могу не признать, что он углубил и расширил ту незначительную межу, которую представляла собой ингушская литература до него.

Однако, ни Базоркин, ни Чахкиев не стали зачинателями серьезных изменений в ингушской литературе. В свое время — они остались одиночками. И только к концу советского периода, ингушские авторы, наконец, увидели для себя возможность обойти эту стену. И тут мы должны сказать еще об одной особенности ингушской литературы – ее искусственное происхождение. И именно это происхождение стало одной из главных причин, почему ингушские авторы не пытались в советское время выйти за рамки навязанного дискурса. Потому что, ингушская литература не существовала без поддерживающей ее конструкции-сверху. Ее просто взяли и сверху привили нам, поскольку власти считали, что так нужно. Литература была инструментом пропаганды, а раз у нас много народов, то у каждого должна быть своя советская литература. Так что, давайте соберем всех этих нацменов, и пусть пишут. Ах, они пишут кое-как? Не важно, главное, чтобы идеологически было правильно. Так и создавались национальные литературы. Никто не ожидал от нас больших литературных достижений, главное, чтобы гнали правильные тексты для локальной аудитории. Поэтому, литература была создана по запросу сверху, и фактически обслуживала именно этот запрос. Более того, как мне представляется, долгие десятилетия для массы ингушей литература ничего не значила, как культурное явление, поэтому от ингушей не было запроса на осмысление тех или иных событий. Точнее, запрос был, но он не был обращен к литераторам, от которых ингуши не ждали никаких ответов. Запрос был обращен к старейшинам, к религиозным лидерам, и они ответы давали. Фактически интеллектуальной элитой ингушского народа, причем элитой скрытой, параллельной, были эти самые старейшины и имамы-муллы. А вскормленные и наученные Советами писатели существовали где-то на окраине ингушского мироощущения. Ингушская литература была маргинальной по отношению к народу.
Таким образом, запроса к литераторам не было, поэтому не было и отдачи. И тут нужно опять, возвращаясь к «Золотым столбам» и «Из тьмы веков», сказать, что Базоркин и Чахкиев не просто попытались раздвинуть границы дискурса, они еще и легитимизировали ингушскую литературу в глазах самих ингушей. Я выше писал, что Базоркин нанес на литературную карту мира ингушский народ, но он также нанес на карту ингушского мироощущения такое понятие как «литература». Поэтому, хотим мы того или нет, как бы мы не относились к его творчеству, волей-неволей мы являемся продолжателями его дела.
Эти два автора обратили внимание ингушского массового читателя на такое явление как литература. Литература сделала большую попытку перестать быть чуждой ингушам, и в принципе, эта попытка была практически удачной.
Возвращаясь к тому, что говорилась в начале – причиной того, что ингушский автор так строго держался навязанных рамок было не только страх за свою жизнь и возможные репрессии, но и озвученные два фактора: искусственное происхождение ингушской советской литературы спущенной сверху и отсутствие запроса к литераторам, в связи с их маргинальностью.

Поэтому сегодня у ингушской литературы – кризисно важное время. Сегодня мы можем решить – нужна ли нам в принципе литература? Ведь теперь никто сверху нас не обязывает писать на идеологически верные темы. И отсутствие такого серьезного мотиватора заметно, оно проявилось в том, что мерное движение нашей литературы захлебнулось в девяностые. Количество текстов стало стремительно падать, как будто, если нет запроса верху, то и нет нужды больше «заниматься этой ерундой». И именно сегодня, мы, если полагаем, что нам литература нужна, должны уже сами, без руки сверху, толкнуть это колесо, чтобы оно покатилось. И если оно покатится, потому что мы его толкнули, то это будет уже наше, родное колесо, а не советское или еще какое-нибудь. Это будет наше колесо, у которого будут обязательства перед нами. Сегодня нет руки сверху, более того, сегодня у ингушей есть запрос на осмысление своего прошлого и настоящего, и этот запрос обращен к любым силам, которые могут его исполнить. И ингуши как никогда нуждаются в таком осмыслении, потому что народ, который не осмысливает то, что с ним происходит – в общем-то не имеет особых перспектив, он подобен человеку живущему животными потребностями, и не думающему ни о вчерашнем дне, ни о завтрашнем.
Поэтому, если сегодня ингушские литераторы, не будучи вскормлены властью, не получая за это никаких дивидендов, по сути жертвуя своим временем, силами и здоровьем, смогут продолжить движение ингушской литературы, то тогда литература станет одним из внутренних глубоких ресурсов нашего народа, дающих нам силы жить и видеть свои перспективы.

В этом смысле, удручает, что многие ингушские авторы сегодня уходят от серьезных тем в фантастику или какую-то беллетристику, не имеющую никакой ценности (если только они не пишут на ингушском, тогда ценность будет в самом языке). Современных ингушских авторов моложе пятидесяти лет можно посчитать на пальцах рук, при том, что большая их часть, отвечает на какие-то свои личные внутренние запросы, игнорируя запросы народа. Конечно, у автора есть такое право. Ведь в первую очередь, что бы ни делал человек – он делает это для себя. Но тогда они должны понимать, что, по сути, они будут маргиналами в ингушской культурной среде, и фактически, они не имеют отношения к литературе, так как ничего не делают для того, чтобы литература стала элементом нашей культуры.
В заключение, скажу, что ингушская литература маргинальна, искусственна, робка и молчалива. Она как малое дитя, что росло у жестоких родителей. Сегодня у нас есть шанс сделать из нее нечто большое, сделать подспорье для народа, для его будущего. И если мы этот шанс упустим, как упускаем свой язык, как упускаем свою сельскую культуру, то, в общем-то, у нас мало что будет для защиты, когда очередной кризис грядет. А он грядет.

Билан Дзугаев

One Reply to “Ингушская литература как литература умолчания — Билан Дзугаев”

  1. Умная, честная статья. Только вот расклад уж слишком по гамбургскому счету. Наша литература, если сравнить с русской — тоже достаточно молодой — на доломоносовском уровне развития. Не будем забывать, что первое стихотворение на ингушском опубликовано лишь в 1927 г. Поэтому все наши романы совеnского периода, несмотря на их тематику (героизация эпохи гражданской войны — раз, крен в сторону обличения адатов как пережитков прошлого — два) – это прорыв. Одна из главных заслуг этой литературы в том, что в них записана почти вся наша лексика. В сегодняшней ситуации с языком это очень много.
    Эта проза не оставила нам большой картины катастрофы, случившейся с народом в период депортации, не зафиксировала сдвиг, произошедших в сознании людей за время, скажем, до и после. Она была слишком молодой для этого, у нее было слишком мало сил, мастерства, времени, кислорода, в конце концов.
    За пределами ее внимания осталась и трудная социальная ситуация, поднявшая народ к борьбе за лучшую долю в конце 80-х, начала 90-х. Но этот долг выкупает поэзия А.Хашагульгова, в ней все это есть.
    Понимаю статью не как претензию нынешних тридцатилетних к нашим писателям советского времени, а как постановку задач собственно для себя, тридцатилетних. В противном случае ее придется понимать как претензию детей к отцу, которые недовольны домом, где он их вырастил. И я бы хотел сказать молодежи: вам повезло, что у вас есть такая крыша, ей не повезло, что вас нет под ней. Я имею в виду не автора статьи, — всю читающую молодежь, имеющих претензии к ингушским авторам, но не читавших их на языке оригинала.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *